Я лежал дома в постели.
Под одеялом было тепло и мягко. Привычно стучал будильник. Из-под крана на кухне брызгала вода. Это умывалась мама. Вот она вошла и сдернула с меня одеяло.
— Вставай, хвастунишка! — сказала она, терпеливо расчесывая гребешком свои густые черные волосы. — Я вчера зашла к вам на собрание и от дверей слышала, как это ты разошелся: «я вскочил», «я кинулся», «я рванулся»... А ребятишки, глупые, сидят, уши развесили. Думают — и правда.
Но я хладнокровен.
— Да, — с гордостью говорю я, — а ты попробуй-ка переплыви в одёже Кальву!
— Хорошо «переплыви», когда тебя самого из воды собака Лютта за рубашку вытащила! Уж ты бы лучше, герой, помалкивал. Я у Федосеева спрашивала. «Прибежал, говорит, ваш Володька ко мне бледный, трясется... У меня, говорит, по географии „плохо“. Насилу-насилу уговорил я его бежать к реке Кальве».
— Ложь! — Лицо мое вспыхивает, я вскакиваю и гневно гляжу в глаза матери.
Но тут я вижу, что это она просто смеется, что под глазами у нее еще не растаяла бледно-синеватая дымка. Значит, совсем недавно крепко она обо мне плакала и только не хочет в этом сознаться. Такой уж у нее, в меня, характер! Она ерошит мне волосы и говорит:
— Вставай, Володька. За ботинками сбегай. Я до сих пор так и не успела.
Она берет свои чертежи, готовальню, линейки и идет готовиться к зачету.
Я бегу за ботинками, но во дворе, увидав меня с балкона, отчаянно визжит Феня.
— Иди! — кричит она. — Да иди же скорей, тебя зовет папа!
«Ладно, — думаю я, — за ботинками успею».
И поднимаюсь наверх.
Наверху Фенька с разбегу хватает меня за ноги и тянет к отцу в комнату. У него вывих ноги, и он лежит в постели забинтованный. Рядом с лекарствами возле него на столике лежит острый ножичек и стальное шило. Он над чем-то работал. Он здоровается со мной и расспрашивает меня о том, как я бежал, как заблудился и как снова нашел реку Кальву.
Потом он сует руку под подушку и протягивает мне похожий на часы блестящий, никелированный компас с крышкой, с запором и с вертящейся фосфорной картушкой.
— Возьми, — говорит он, — учись разбирать карту. Это тебе от меня на память.
Я беру. На крышке аккуратно обозначен год, месяц и число. То самое, когда я встретил Федосеева в лесу у самолета. Внизу надпись: «Владимиру Курникову от летчика Федосеева».
Я стою молча. Погибли! Погибли теперь без возврата все мальчишки нашего двора. И нет им от меня сожаления, нет пощады!
Я жму летчику руку и выхожу к Фене. Мы стоим с ней у окна, и она что-то бормочет, бормочет, а я не слышу и не слышу.
Наконец она дергает меня за рукав и говорит:
— Все хорошо, только жаль бедного: он утонул, Брутик!
Да, Брутика жаль и мне. Но что поделаешь: раз война, так война.
— Если бы мы тогда не запихали ему в рот конфету, он бы к нам не привязался, — печально говорит Феня.
— Кто знает, — утешаю ее я, — а может быть, тогда пришли бы собачники, поддели бы его крюком, посадили в ящик, а потом содрали с него шкуру. Вот тебе и другая гибель. И разве она лучше?
Через окно нам видны леса. Огонь потушен, и только кое-где подымается дымок. Но и там заканчивают свое дело последние бригады.
Через окно виден наш огромный завод, тот самый, на котором работает почти весь наш новый поселок.
Около завода в два ряда протянута колючая проволока. А по углам под деревянными щитами день и ночь стоят часовые.
Даже отсюда нам с Феней слышно бряцание цепей, лязг железа, гул моторов и тяжелые удары парового молота. Что на этом заводе делают, мы не знаем. А если бы и знали, так не сказали бы никому, кроме одного — товарища Ворошилова.
1939 г.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.