Это был июль 1918 года. Сады, заборы, загородки для выпаса скота были оплетены ржавой колючей проволокой. Лучину на растопку утюгов, самоваров щепали военными тесаками. Крупу, пшено, махорку скупо отмеряли на базарах походным котелком. А гремучие капсюли, головки от снарядов, латунные гильзы, обоймы, шомпола, а то и целую бомбу — на страх матерям — упрямо тащили ребятишки домой, возвращаясь с походов по грибы, по ягоду, по орехи. Спасаясь от собаки и разорвав штанину о проволоку, Иртыш выбрался через чужой огород на улицу и на стене каменной часовенки увидел рыжее, еще сырое от клейстера объявление, возле которого стояло несколько человек. Это был, кажется, уже четвертый по счету приказ ревкома населению — сдать под страхом расстрела в 24 часа все боевое, ручное и охотничье огнестрельное оружие.
Иртыш, не задерживаясь, пробежал мимо. Он уже знал заранее, что все равно никто ничего не сдаст.
Было еще рано, но осажденный город давно проснулся. Неуклюже ворочая метлами, под присмотром конвоира буржуи подметали мостовую. Неподалеку от пожарной каланчи, наполовину разбитой снарядами, городская рабочая дружина — человек двадцать пять — обучалась военному делу. По команде они вскидывали винтовки «на плечо», «на руку», «наизготовку», падали на булыжники и, распугивая прохожих, с криком «ура» скакали от забора к забору.
Мимо разрушенных и погоревших домов, сданных и брошенных купцами лавок Иртыш подошел к розовому двухэтажному дому купца Пенькова, где стоял теперь военный комиссар. У крыльца уже толкались люди; из окна, выбитого вместе с рамой, торчал пулемет. Пулеметчик, сидя на широком каменном подоконнике, грыз семечки и бросал шелуху в бочку, заменявшую урну.
Возле каменного льва, в разинутую пасть которого был засунут запасный патронташ, стоял знакомый часовой. Он пропустил Иртыша, когда узнал, что ему надо.
Иртыш прошел по гулким коридорам и наконец очутился в комнате, где уже несколько человек ожидали комиссара. Какой-то бойкий военный молодец, а вероятнее всего-навсего вестовой, потянулся к Иртышу за пакетом.
— Нет! — отказался Иртыш. — Отдам только самолично.
— «Только самолично»! — передразнил его молодец. — Да что же ты, дурак, прячешь за спину? Дай хоть подержать в руках.
— Вот умный! Возьми да подержись, — указывая на дверную медную ручку, ответил Иртыш. — А это тебе не держалка!
Зашуршала и приоткрылась тяжелая резная дверь — кто-то выходил и у порога задержался.
По голосу Иртыш узнал комиссара — товарища Гринвальда. Другой голос, хрипловатый и резкий, тоже был знаком, но чей — Иртыш не вспомнил.
— Как наставлял наш дорогой учитель Карл Маркс, — говорил кто-то, — то знайте, товарищ комиссар, что я готов всегда за его идеи...
— Карл Маркс — это дело особое, а бомбы зря бросать нечего, — говорил комиссар. — То разоружили бы мы Гаврилу Полувалова вчистую, а теперь подхватил он свою опричнину да марш в банду. Иди, Бабушкин, зачисляю тебя командиром взвода караульной роты. Постой! Я что-то позабыл: семья у Гаврилы большая?
— Сам да жена. Жена у него, надо думать, товарищ комиссар, его злобному делу не сочувствует.
— Это мы разберем — сочувствует или не сочувствует.
Дверь отворилась, вышел комиссар Гринвальд, а за ним — коренастый, большеголовый человек в старенькой шинели, с винтовкой, у которой вместо ружейного ремня позвякивал огрызок собачьей цепи.
Иртыш сразу узнал михеевского мужика Капитона Бабушкина, которого в прошлом году за грубые слова драгуны сбросили вниз головой с моста в Ульву.
— Посадить дуру, конечно, следовает, — согласился Капитон Бабушкин. — Как завещал наш дорогой вождь Карл Маркс, трудящийся — он и есть труженик, а капитал — это явление совсем обратное. И раз родилась она бедного происхождения, то должна, значит, держаться своего класса. Я эти его книги три месяца назад читал. Цифры и таблицы пропускал, не скрою, но смысл дела понял.
Капитон вышел. Комиссар оглянулся.
— Эти двое не к вам, — объяснил вестовой. — В канцелярии сидят по вывозу, а к вам коммерсант с жалобой да вон — мальчишка...
— Что за коммерсант? А-а... — нахмурился комиссар, увидев бородатого старика, который, опершись на палку, стоял не шелохнувшись. — Садись, купец Ляпунов. Я тебя слушаю.
— Ничего, я постою, — не двигаясь, ответил старик. — Совесть, говорю я, в нашем городе давно уже не ночевала. Контрибуцию мы вам дали, лошадей дали, хлеба двести пудов для пекарни дали. Дом мой один под приют забрали — хотя и беззаконно, ну, думаю, ладно, приют дело божье. А сегодня, смотрю, в другом доме [на окнах] рамы высаживают, в стенах ломом бьют дыры, антоновские яблони да две липы вырубили. Говорят, якобы для кругозора обороны. «Что же, — кричу им, — или вы слепые? Вон гора рядом. Бери заступы, рой окопы, как честные солдаты, строй фортификацию. А почто же в стенах бить дыры?» Мы с вами по-хорошему. В других городах народ за ружье хватается, бунт вскипает. [Мы же] сидим мирно, и как оно будет, того и дожидаемся. Вы же разор чините, злобу. Заложников десять человек взяли. У людей от такой невидали со страха язык отнялся. Семьи сирые плачут. Вдова Петра Тиунова на чердаке удавилась. Это ли есть правое дело?
— Врет он, Яков Семенович! — ляпнул из своего угла Иртыш. — Вдову Тиунова они сами удавили. Она была... как бы сказать... блаженная, ей петлю подсунули. Теперь по всем базарам звонят!
Старик Ляпунов опешил и замахнулся на Иртыша палкой.
Иртыш отпрыгнул.
Комиссар вырвал и бросил палку.
— Ты кто? — строго спросил комиссар у Иртыша.
— Иртыш Трубников. Гонец с пакетом от командира Лужникова.
— Сиди, гонец, пока не спросим... Вот что, папаша, — обратился комиссар к Ляпунову, — тебя слушали, не били. Теперь ты послушай. Хлеба дали, контрибуцию дали — подумаешь, благодетели! Вранье! Ничего вы нам не давали. Хлеб мы у вас взяли, контрибуцию взяли, лошадей взяли. Где нам рыть окопы, где быть бойницам — тут вы нам советчики плохие. Заложников посадили, надо будет — еще посадим. Сорок винтовок офицер Тиунов из ружейных мастерских ограбил. Сам убит, а куда винтовки сгинули — неизвестно! Отчего вдова Тиунова на другой день на чердаке оказалась — неизвестно. Однако догадаться можно. А кто ночью через Ульву лодки все угнал? А кто спустил воду у мельницы, чтобы брода дать белым?.. Я? Он? Может быть, ты?.. Нет!.. Николай-угодник!.. Иди, сам запомни и другим расскажи. Да, забыл! Там тебе я утром сегодня повестку послал. Сотню пар старых сапог починить надо. Достаньте кожи, набойки, щетины, дратвы.
— Где? Откуда?
— Где? Поищите-ка сначала у себя сами. А если уж не найдете, то я своих пошлю к вам поискать на подмогу.
— Бог! — поднимая палку с полу и останавливаясь у порога, хрипло и скорбно пригрозил Ляпунов. — Он все видит! Он нас рассудит!
— Хорошо, — ответил комиссар, — я согласен. Пусть судит. Буду отвечать. Буду кипеть в смоле и лизать сковородки. Но кожу смотрите не подсуньте мне гнилую! Заверну обратно.
Старик вышел.
Комиссар плюнул, взял у Иртыша пакет и сердито повернулся к дверям своего кабинета.
— Что же ты стоишь? Иди! — сказал он и вдруг грубовато добавил: — Иди за мной в кабинет.
Иртыш вошел и сел на краешек ободранного мягкого стула. Комиссар прочел донесение.
— Хорошо, — сказал он Иртышу. — Спасибо! Что по дороге видел?
— Трех казаков видел у Донцова лога. Два — на серых, один — на вороном. Возле Булатовки два телеграфных столба спилены... Да, забыл: из Катремушек шпион убежал. По нем из винтовок — трах-ба-бах, а он, как волк, закрутился, да в лес, да ходу... Дали бы и мне, товарищ комиссар, винтовку, я бы с вами!
— Нет у нас лишних винтовок, мальчик. Самим нехватка. Дело теперь серьезное.
— Ну, в отряд запишите. Я пока так... А там как-нибудь раздобуду.
— Так нельзя! Хочешь, я тебя при комиссариате рассыльным оставлю? Ты, я вижу, парень проворный.
— Нет! — отказался Иртыш. — Пустое это дело.
— Ну, не хочешь — как хочешь. Ты где учился?
— В ремесленном училище на столяра. Никчемная это затея — комоды делать, разные там барыням этажерки... — Иртыш помолчал. — Я рисовать умею. Хотите, я с вас портрет нарисую, вам хорошую вывеску нарисую? А то у вас какая-то плохая, и слово «комиссар» через одно «с» написано. Я знаю — это вам маляр Васька Сорокин рисовал. Он только старое писать и умеет: «Трактир», «Лабаз», «Пивная с подачей», «Чайная». А новых-то слов он совсем и не знает. Я вам хорошую напишу! И звезду нарисую. Как огонь будет!
— Хорошо, — согласился комиссар. — Попробуй... У тебя отец есть?
— Отца нет, он от вина помер. А мать — прачка, раньше на купцов стирала, теперь у вас, при комиссариате. Вот и вам недавно галифе гладила. Смотрю я, а у вас на подтяжках ни одной пуговицы. Я от своих штанов отпороть велел ей и вам пришить. Мне вас жалко было...
— Постой... почему же это жалко? — смутился и покраснел комиссар. — Ты, парень, что-то не то городишь.
— Так. Я видел... когда при Керенском вам драгуны зубы вышибли, другие орут, воют, а вы стоите да только губы языком лижете. Я из-за забора в драгуна камнем свистнул да жду.
— Хорошо, мальчик, иди! Зубы я себе новые вставил. Иногда было и хуже. Сделаешь вывеску — мне самому покажешь. Тебя как зовут? Иртыш?
— Иртыш!
— Ну, до свиданья, Иртыш! Бей, не робей, честь — дело верное!
— Я и так не робею, — ответил Иртыш. — Кто робеет, тот лезет за печку, а я винтовку спрашиваю.
1937
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.