Песнь II
Опасения Данте, рассеянные Вергилием. — Три небесные жены. — Начало странствования.
День уходил и мрак вечерний пролил
На всех покой, дозволив отойти
От их трудов. Лишь я один неволил
Свой дух на брань и с ужасом пути,
И с жалостью, о чем воспоминанье
Должно рассказ правдивый повести.
О высший дух, о Музы, к вам воззванье:
Здесь с благородством, память, передай
Внесенные в скрижаль твою сказанья.
Я начал так: «Сначала испытай
Всю мощь мою, поэт-путеводитель,
Потом со мной в загробный путь ступай.
Ты говорил, что Сильвиев родитель,
Еще живой и тленный, нисходил
Свидетелем в бессмертную обитель.
Но если жребий так ему судил,
То, рассудив, какой достигнув славы
Сей муж, и как правдив, и кто он был, —
Почтет его достойным разум здравый:
Он избран был, чтоб некогда создать
Великий Рим и стать отцом державы, —
Державы той, где, подлинно сказать,
Всевышний Сам святой престол поставил
Наместникам Петровым восседать.
В сем странствии — ты им его прославил —
Узнал он путь к победе над врагом
И там тиару папам предоставил.
Сосуд избранья в небе был потом,
Да снищет там той вере подкрепленье,
Что мир ведет спасения путем.
А я зачем пойду? Чье тут веленье?
Я не Эней, не Павел; сам не зрю,
Так кто ж во мне узрит к тому влеченье?
Так, если я сей подвиг сотворю,
Страшусь, в безумие он мне вменится.
Мудрец, ясней поймешь, чем говорю».
Как тот, кто хочет, но начать страшится,
Полн новых дум, меняет замысл свой,
Отвергнув то, на что хотел решиться,
Так я сробел на мрачной круче той;
Так мысль моя, с обдуманьем, истлела,
Хоть был сперва я предан ей одной.
«Коль речь твою постигнул я всецело, —
Великодушного вещала тень, —
Душа твоя с боязни ослабела.
Боязнь людей отводит каждый день
От честных подвигов: в тревоге ложной
Так зверь пугается, завидя тень.
Но выслушай — и страх рассей тревожный, —
Кто моему пришествию вина
И что открыл мне жребий непреложный.
Я с теми был, чья казнь не решена;
Там, слыша глас жены святой и честной,
Я вопросил: что повелит она?
Ясней звезды светился взор небесной
И тихим, кротким голосом в ответ
Она рекла с гармонией чудесной:
„О, Мантуи приветливый поэт,
Чья слава свет наполнила далеко
И будет в нем, пока продлится свет!
Любимец мой, но не любимец рока,
Преграду встретил на брегу пустом
И вспять бежит, испуганный жестоко.
И я страшусь, так сбился он путем,
Что уж не поздно ль я пришла с спасеньем,
Как в небесах я слышала о нем.
Иди ж к нему, и мудрым убежденьем
Путь для его спасенья уготовь,
Избавь его и будь мне утешеньем.
Я, Беатриче, умоляю вновь!
Любовь меня подвигла в ад из края,
Куда стремлюсь всем сердцем, и любовь
Мне речь дала. Представ к Владыке рая,
Поэт, не раз я похвалюсь тобой“.
Умолкшей ей я начал: „О святая!
Дщерь благости, тобою же одной
Стал смертный род превыше всех творений
Под небом тем, чей круг наименьшой!
Так рад свершить я смысл твоих велений,
Что, и сверша, все б мнил, что медлю я;
Не повторяй же мне своих молений.
Но объясни, как в страшные края
Без трепета нисходишь в их средину
От звезд, куда парит душа твоя?“
„Когда тому ты хочешь знать причину, —
Она рекла, — короткий дам ответ,
Как я без страха к вам схожу в пучину.
Страшиться должно лишь того, что вред
Приносит нам; пред чем же страх бесплодней,
Как не пред тем, в чем пагубы нам нет?
Так создана я благостью Господней,
Что ваша скорбь меня не тяготит
И не вредит мне пламень преисподней.
Жена благая в небесах скорбит
О том, к кому тебя я посылаю;
Ее слезой был суд над ним разбит.
Она, призвав Лючию-свет из рая,
Рекла: «Твой верный ждет, чтоб ты пришла
Помочь, и я тебе его вверяю».
Лючия, враг жестокостей и зла,
Подвигнулась и мне, с ветхозаветной
Рахилью восседавшей, так рекла:
«О Беатриче, глас к Творцу нетщетный!
Спаси того, кто так тебя любил,
Что для тебя бежал толпы несметной.
Не слышишь ли, как плач его уныл?
Не зришь ли смерть, с которой он сразился
В том омуте, где океан без сил?»
Никто так быстро в мире не стремился
От пагубы, иль к выгодам своим,
Как мой полет от слов тех ускорился
С скамьи блаженных к пропастям земным:
Так верю я в дар слов твоих, который
Вознес тебя и тех, кто внемлет им!“
Так мне сказав, сияющие взоры
Она в слезах вновь возвела горе́,
Тем окрылив к тебе полет мой скорый.
В угоду ей, я прибыл к той поре,
Как заградил сей зверь в пустынном поле
Твой краткий путь к прекраснейшей горе.
Так что ж? Зачем, зачем же медлить доле
Что на сердце питать боязнь сию?
Зачем бросать отвагу с доброй волей,
Коль три жены блаженные в раю
Хранят тебя повсюду без отсрочки,
И я тебе так много благ сулю?»
Как вялые, пониклые цветочки
В ночной мороз при первом блеске дня
Встают с стеблей, раскрывши лепесточки,
Так бодрый дух вмиг оживил меня;
Столь дивная влилась мне в грудь отвага,
Что начал я, полн силы и огня:
«О, слава ей, подательнице блага!
О, честь тебе, что правым словесам
Уверовал и не замедлил шага!
Так сердце мне с желаньем по стопам
Твоим идти вожжег ты мудрым словом,
Что к первой мысли возвращаюсь сам.
Идем! Крепка надежда в сердце новом:
Ты мой учитель, вождь и властелин!» —
Так я сказал, и под его покровом
Вступил путем лесистым в мрак пучин.
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку впервые было опубликовано на территории Российской империи (Российской республики) до 7 ноября 1917 года. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.