Борис Житков
Девочке Кате захотелось улететь. Своих крыльев нет. А вдруг есть на свете такая птица — большая, как лошадь, крылья, как крыша. Если на такую птицу сесть, то можно улететь через моря в теплые страны.
Только птицу надо раньше задобрить и кормить птицу чем-нибудь хорошим — вишнями, например.
За обедом Катя спросила папу:
— Есть такие птицы, как лошадь?
— Не бывает таких, не бывает, — сказал папа.
А сам все сидит и читает газету.
Увидала Катя воробья. И подумала: «Какой чудак таракан. Была бы я тараканом, подкралась бы к воробью, села бы ему между крыльев и каталась бы по всему свету, а воробей бы и не знал ничего».
И спросила папу:
— А что, если таракан на воробья сядет?
А папа сказал:
— Клюнет воробей и съест таракана.
— А бывает такое, — спросила Катя, — что орел схватит девочку и понесет к себе в гнездо?
— Не поднять орлу девочку, — сказал папа.
— А два орла понесут? — спросила Катя.
А папа ничего не ответил. Сидит и газету читает.
— Сколько орлов надо, чтобы понести девочку? — спросила Катя.
— Сто, — сказал папа.
А на другой день мама сказала, что орлов в городах не бывает. А по сто штук вместе орлы никогда не летают.
И орлы злые. Кровавые птицы. Поймает орел птичку — разорвет в кусочки. Схватит зайца — и лапок не оставит.
И Катя подумала: надо выбрать добрых белых птичек, чтобы жили дружно, летали бы стаей, крепко летали и махали бы широкими крыльями, белыми перьями. Подружиться с белыми птицами, таскать от обеда все крошки, не есть конфет два года — все отдавать белым птичкам, чтоб птички полюбили Катю, чтобы взяли ее с собою и унесли бы за море.
А в самом деле — как замашут крыльями, захлопают целой стаей — так что ветер подымется и пыль по земле пойдет. А птички выше, зажужжат, захлопочут, подхватят Катю... да так за что попало, за рукава, за платье, пусть даже за волосы схватят — не больно, — клювиками схватят. Подымут выше дома — все смотрят — мама крикнет: «Катя, Катя!» А Катя только головой закивает и скажет: «До свидания, я потом приеду».
Наверное, есть такие птицы на свете. Катя спросила маму:
— Где узнать, какие бывают птицы на всем свете?
Мама сказала:
— Ученые знают, а впрочем — в зоосаде.
Гуляла Катя с мамой в зоосаде.
Ну их, львов — и не надо обезьянок. А вот тут в больших клетках птицы.
Клетка большая, и птичку еле видно. Ну, это маленькая. Таким и куклы не поднять. А вот орел. Ух, какой страшный!
Орел сидел на сером камне и рвал по клочкам мясо. Кусит, рванет, головой повертит. Клюв — как клещи железные. Острый, крепкий, крючковатый.
Совы сидели белые. Глаза — как большие пуговки, мордочка пушистая, а в пуху крючком спрятан острый клюв. Ехидная птица. Хитрая.
Мама говорит: «Совушка, совушка», а пальчика ей не сунула.
А вот птички — и не знает Катя — может быть, попугайчики, беленькие, крылышки отточенные, машут, как веерами, носики длинненькие, летают по клетке, усидеть не могут и все ласкового цвета.
Мама за руку дергает. «Пойдем», — говорит. А Катя плачет, топает ногой.
Видит ведь: те самые птицы, белые, добрые, и крылья большие.
— Как они называются?
А мама говорит:
— Не знаю я. Ну птицы как птицы. Белые птицы, одним словом. А главное, обедать пора.
А дома Катя придумала. А что придумала — никому не сказала.
Взять коврик, что висит над кроватью, и к этому коврику пришить по краям толстой ниткой конфеты, семечки, косточки, бусинки — весь-весь коврик кругом обшить, и белые птички схватят, замахают белыми крылышками, дернут клювиками за ковер.
А на ковре лежит Катя. Лежит как в люльке, и птички ее любят, и всех птичек триста, все кричат, все наперебой хватаются, несут, как пушинку. Выше крыши над всем городом. Все внизу стоят, головы забросили. «Что, — говорят, — что такое?» Выше дерева подняли. «Не бойся, — кричат птички, — не пустим, ни за что не пустим. Держите крепче!» — кричат птички.
А Катя растянулась на коврике, и ветром волосы треплет. Облако навстречу. В мягкое облако влетели птички. Обвеяло облако и в самое синее небо — все кругом синее — и все дальше, дальше. А там далеко, а там далеко осталась мама, плачет от радости: «Катеньку нашу птички как любят — с собой взяли. Тоже как птичку».
А потом за море. Внизу ходит море и синие волны. А птицы ничего не боятся. «Не уроним, — кричат, — не уроним!» И вдруг стало тепло-тепло.
Прилетели в теплые страны.
Там все теплое, и вода, как чай, теплая, и земля теплая. А трава совсем мягкая. И нигде нет колючек.
С этого дня Катя каждое утро клала за окно на подоконник сухарики, корочки, сахар. Била сахар на кусочки, раскладывала рядышком на подоконнике.
Наутро ничего не было.
Птички знают — они ночью хватают, а днем, наверное, подглядывают: видят, что Катя их любит и своих конфет не жалеет.
Настало время. Покатились по небу тучи. Мама достала из корзины калоши.
Катя сорвала со стены коврик — дошивала последние нитки. А птички ждали за крышей и тайком подглядывали — скоро ли постелет Катя свой коврик. Катя постелила коврик в комнате, легла и примерилась.
— Это что за фокусы, — сказала мама, — днем на полу валяться?
Катя встала и сразу заплакала. Мама схватила коврик.
— Это что за нитки? Это что за гадость — конфетки, объедки.
Катя заплакала еще сильней. А мама рвет нитки, ругается.
Катя подумала: «Расскажу — может, лучше будет». И все рассказала.
А мама села на ковер и сказала:
— А ты знаешь, бывают птицы вороны. Видала: черные, носы как гвозди, долбанет носом — и глаз вон. Они злые, цыплят таскают. Налетят на твоих белых птичек, как начнут долбить злыми носами — вправо, влево, по перышку растаскают всех птичек. Из самой высоты, с самого верху полетишь ты, как кошка из окошка.
Утром рано прыгнул кот на кровать к Кате и разбудил. Катя кота не скинула, а сгребла платье со стула под одеяло, все, все: и чулки, и подвязки, и башмаки. Стала под одеялом тихонько одеваться. Чуть мама шевельнется — Катя голову на подушку, а глаза закроет.
Наконец оделась, тихонько слезла на пол. Надела шапку, натянула пальто, взяла в кухне хлеба — потом тихонько без шуму открыла дверь на лестницу и пошла по лестнице. Не вниз, а вверх. На третий этаж, на четвертый этаж, на пятый этаж и еще выше. Вот тут чердак начинается, а окно на крышу безо всяких стекол. Из окна мокрый ветер дует.
Катя полезла в окно. Потом на крышу. А крыша была скользкая, мокрая.
Катя полезла на животе, руками хваталась за железные ребра, долезла до самого верху и села верхом на крышу у самой трубы. Накрошила хлеба, разложила и справа и слева и сказала себе:
— Буду сидеть, не шевелиться, пока не прилетят птички. Может быть, они меня и так возьмут. Я их очень начну просить. Так очень, что заплачу.
Мелкий дождик с неба шел, закапал всю Катю. Прилетел воробей. Посмотрел, посмотрел, повертел головкой, посмотрел на Катю, пискнул и улетел.
— Это он ко мне прилетал, это его птички послали посмотреть: ждет ли Катя. Полетит теперь и скажет, что сидит и ждет.
«Вот, — думает Катя, — я закрою глаза, буду сидеть, как каменная, а потом открою, и кругом будут все птицы, птицы».
И вот видит Катя, что она не на крыше, а в беседке. А к беседке прилетают птички, в клювиках цветочки — всю беседку усаживают цветочками. И у Кати на голове цветочки и на платье цветочки: а в руках корзинка, в корзинке конфеты, все, что надо в дорогу.
А птицы говорят:
— По воздуху ехать страшно. Ты поедешь в коляске. Птицы запрягутся вместо лошадей, а тебе ничего не надо делать — ты сиди и держись за спинку.
Вдруг слышит Катя — гром раздался. Скорей, скорей летите, птички, гроза сейчас будет. Птички машут изо всей силы крыльями, а гром сильнее, ближе — и вдруг Катя слышит: «Ах, вот она где».
Катя открыла глаза. Это папа идет по крыше. Идет согнувшись — и гремит, хлопает под ним железо.
— Не шевелись, — кричит папа, — упадешь.
Ухватил папа Катю поперек живота и пополз с крыши. А внизу стоит мама. Руки под подбородком сжала, и из глаз капают слезы.
✦
© Это произведение перешло в общественное достояние, поскольку написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.