Глава 6
Ночью за краем деревушки, под черным голым кустом и призрачной березой, две тени — часовой и подчасок.
Ходит часовой Стась, прячет шею в поднятый воротник. Ходит по натоптанной тропе и ругается:
— Пес бы побрал командиров наших! Виданы ли дела, чуть што — разведчиков на посты посылать, точно и без того работы мало.
Прислонившись к стволу березы, подчасок неторопливо отвечал:
— Правда, брат. Холера их возьми! Конешно, правда. А только ведь людей в полку не хватает...
— «Не хватает»! Тебе, чертова кукла, хорошо разговаривать! — Он с завистью посмотрел на овчинный тулуп и теплые валенки, которыми снабдил того хозяин. — Тебе хорошо!.. А меня цыганский пот прошибает.
Шинелишка на нем в самом деле была плохонькая, короткая; ботинки одеревенели, обледеневшие подошвы не гнулись.
— Ну скажи пожалуйста! Кака к хренам война! Германскую с самого начала до конца отбубнил, а такого никогда не видал. Ни тебе обмундировки, ни жратья... Кака, к черту, война?
— Самая, брат, настоящая! Ты возьми, к примеру, пленного раньше поймали. Что тебе? Ни холодно, ни горячо. Посмотришь для интересу — человек как человек. А ну-ка, теперь захвати казака или офицера. Так бы ему глотку перервал! А уж сам попадешься — держись только, с живого шкуру спустят.
Помолчали немного.
— Давай закурим, что ли?
— Давай!
Окоченевшие руки слушались совсем плохо, и бумага с табаком не свертывалась. Когда свернули, присели на корточки, зажгли под полой шинели спичку и, спрятавши цигарки в рукава, курили долго, с наслаждением.
— Крепок у тебя табак-то, слезу прошибает.
— Крепок. Хозяин горсти две в кисет насыпал. Добрый мужик!
— Все они теперь добрые. Их нынче...
— Смотри! Белые!
Далеко впереди, на фоне чистого голубоватого снега, показались приближающиеся точки — человек 15 — 20.
— Беги в команду... Пулемет пускай тащат... Скорее только!
Сбросив шубу, что было духу пустился подчасок к одной из крайних хат.
Сергей только собирался растянуться отдохнуть на соломе, как влетел подчасок с криком:
— Скорей! Белые!
— Встать живо!
Разом опустела изба, и через пять минут взвод разведки был рассыпан по окраине, а пулемет притаился на снегу.
— Сергей, — спросил, подбегая, Владимир, — а мне своих людей не выводить?
— Не надо!.. «Дураки! — подумал он, вглядываясь перед собой. — Прут кучей. Все под пулеметом будут».
— Поглядите-ка! Ровно что-то тащат, — заметил кто-то. — Вон в середке.
— Должно, кольта.
— На што разведке кольт?
Видно было, как все остановились, только два, отделившись, пошли вперед по дороге.
— Дозор, должно быть.
Но, по-видимому, это не были дозорные. Шли они торопливо, ни во что не всматриваясь. Затем с полдороги один снял шапку и, надев ее на винтовку, пошел, размахивая ею на ходу.
— Уж не наши ли?
Сергей приказал никому не стрелять — на всякий случай.
А те все ближе.
— Стой! — окрикнули их из цепи. — Стой! Кто такие?..
— Товарищи! — раздался радостный и неуверенный крик. И оба, бросив винтовки, побежали вперед. — Товарищи, не стреляйте! Мы перебежчики.
Через минуту Сергей расспрашивал их:
— Откуда? Сколько вас?
— Шестнадцать нас!
— Один раненый.
— Зовите остальных. На полдороге отсюда, вон у той березы, винтовки всем побросать. Кройте!
Оба парламентера бегом бросились назад.
— Не подвели бы! — усомнился кто-то. — Может, у них заместо раненого «максимка». Как полыхнут!
— Не подведут! Слыхал, винтовки бросать будут.
С любопытством смотрели красноармейцы. Совсем уже близко, возле невысокого дерева у дороги, все остановились и побросали винтовки далеко в стороны.
— Вот дурачье-то! Хоть бы в кучу сложили. Кто за ними подбирать будет?
— Подберут.
Четверо тащили раненого на руках. Он тихо стонал, и рука его, опущенная вниз, болталась точно плеть.
— Отделенный наш.
— Через него и побегли. Ему же и первая пуля попала.
— Скорей в тепло тащить надо.
— Фельдшера позвать.
Кучею входят в деревню.
— Заходи сюда! — крикнул Сергей. — Здесь изба просторная.
— Легче! Эй, там... Не с бревном, чай!
— Клади под голову.
— Шинельку.
— Полушубок давай.
Вскоре пришел фельдшер и окрикнул сердито:
— А ну, выметайся из избы, нечего смотреть!
Через полчаса раненый пришел в себя. Он тусклыми глазами посмотрел вокруг и спросил негромко:
— Пришли все?
— Все! Все! — ответил ему комиссар полка, стоявший рядом. — Не беспокойся.
— Хорошо... — ответил раненый совсем тихо. И, закрыв глаза, лежал долго-долго.
— Не надо беспокоить его, — сказал доктор, ощупывая пульс. — Он выживет, но его нельзя беспокоить.
Комиссар, невысокий, худощавый, из питерских литейщиков, вместе с Сергеем и комбатом вышли на двор.
— Как его ранили?
— А я сам толком не знаю. Слышал, что сагитировал их бежать и при побеге был ранен из заставы.
— Пойдемте к ним.
— Опрос сняли?
— Сняли, — ответил, прощаясь, комбат. — Я посылал.
Вошли в избу. При их появлении разговор смолк.
— Здравствуйте, товарищи! — сказал комиссар просто. — Садитесь, чего вы?
Разговор сначала не клеился. Перебежчики отвечали односложно и не могли попасть в тон незнакомой им среды. Но чем дальше, тем больше оживлялись и начинали говорить непринужденно.
— Как кормили вас? Порции хорошие? — спросил комиссар. — Так и у нас не разъешься.
— Порции... Шомполами по спине! — ответил ему кто-то сзади.
И, взглянув, комиссар встретился глазами с хмурыми, умными глазами невысокого солдата.
Желая оттолкнуть обидное подозрение, заговорили разом.
— Им своя дорога, нам своя!
— Мы за товарищей!
— Вы говорите — своя. Идет же за ними наш брат.
— «Идет»! А как идет? — усмехнувшись, выступил вперед хмурый солдат. — Кто не был, не знает. Казаки идут! Офицеры идут, верно! А крестьян силком посогнали да пулеметами позаперли.
— Страхом держатся!
— Возьмите нас, к примеру. Нам белые хуже черта. А и то сколько отделенный нас сманивал, сколько объяснял — боялись все.
— Верно! Верно! — качали головами остальные.
— Нэ треба нам их, щоб воны сказылыся! — прибавил пожилой хохол. — Я ж внучат вже маю, а воны мене по спине плетюгами.
— Отделенный наш казак сам, а вот сбивал. Не любил своих. Давно нас уговаривал, да не решались толком-то все, боязно. Только сегодня с утра сказал напоследок: «Как хотите... не пойдете, я один уйду». Ну, когда такое дело, собрались, пошли. Проходим заставу, а, на беду, ротный едет, посты проверял. Сметил, видно, в чем дело. «Какая такая разведка, а ну, кругом марш!» А он повернулся да как бахнет в ротного — так и ссадил. Ну, мы тогда бежать, конешно.
— Караул стрельбу поднял.
— Мы тоже стреляли, как бегли. Возле бугра отделенный заложил обойму, хотел еще стрелять, упал и говорит: «Не бросайте меня, ребята, плохо мне будет».
— Мы и понесли.
— Крови много вышло.
— Так покуда был в памяти, все до красных просил донести...
Долго еще говорили комиссар и Сергей с перебежчиками. Узнали много интересного.
— Боятся еще казаки теперь Буденного. Говорят, каторжник выпущенный, насажал свою братию на коней и орудует.
— Ээ! — усмехнулся Сергей. — Как же им не стыдно от каторжников бегать!
Перед уходом комиссар сказал, что с завтрашнего дня все прибывшие зачисляются в полк.
— Перекрасили, значит, без краски.
— Ничего! — говорил, уходя, Сергей. — Ничего, товарищи, по белому красным мазать легко, а вот наоборот — уже трудно.
Картошка была такая рассыпчатая, поджаренные шкварки сала так вкусно похрустывали на зубах, что товарищи ели и похваливали. А хозяйка, расчувствовавшись, доставала из печки крынку горячего молока.
— Ты нас, бабка, совсем закормишь — пожалуй, не подымешься.
— Ешьте, ешьте, детки! — говорила та. — Когда есть, то и дать не жалко; а вот когда уж нет, так и нету. Было как-то у меня раз. Отступали ваши от белых. Забежал ко мне в хату солдатик и спрашивает: «Бабушка, нет ли чего поесть?» А у меня ничегошеньки, только перед ним другие пообъели. «Нету, говорю, сынок, ничего». — «И хлеба нету?» — «И хлеба нету». — «Дай, говорит, хоть напиться». Напился и пошел. И только-то он ушел, села на лавку и реву; а чего, дура, реву, сама не знаю.
— Я думаю, так в Совнаркоме не каждый день едят! — проговорил, вставая, Владимир. — Это называется — закусили. С недельку бы тут постоять.
— Завтра выступаем, комиссар говорил. Да теперь недалеко до Харькова. Верст пятьдесят.
— Там, говорят, ресторанов много, с музыкой. Послушаем, значит, — сказал Николай потягиваясь.
— Своей сколько хочешь! — усмехнулся Владимир. — Завтра опять начнется.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.