Вероятно, потому, что в избе было тепло и тихо, потому, что не мозолило бока жесткими досками вагонных нар и его не трясло, не дергало, не осыпало пылью и не обжигало искрами паровозных топок, спал Бумбараш очень крепко.
И, когда его наконец разбудил собачий лай и быстрый стук в окошко, он вскочил как ошалелый.
— Что надо? — заорал он таким голосом, как будто был здесь хозяином и его сон потревожил назойливый нищий или непрошеный бродяга.
— Командир здесь? — раздался из-за окна нетерпеливый скрипучий голос.
— Здесь! Как же! — злобно ответил Бумбараш. — Что надо?
— Бумагу возьми! — И чья-то рука протянулась к окошку.
— Какую еще бумагу?
— А черт вас знает, какую еще бумагу! Приказано передать — и все дело!
— Давай, чтоб ты провалился! — ответил Бумбараш и, просунув руку в фортку, получил измятый шершавый пакет. — Давай! Да проваливай!
— «Проваливай»! — передразнил его обиженный голос.
Потом затарахтела телега, и уже издалека Бумбараш услышал:
— Я вот скажу ему, что ты пьяный нарезался, лежишь и дрыхнешь. Я все расскажу!
Бумбараш повертел пакет. Но ни свечки, ни лампы в избе не было.
— Носит вас по ночам! Не дадут человеку и выспаться! — проворчал Бумбараш и цыкнул на собачонку, чтобы не гавкала.
Он зевнул, потянулся, по солдатской привычке сунул пакет за обшлаг рукава шинели и снова завалился спать. Долго ворочался он, но теперь ему не спалось.
В окошке уже брезжил рассвет, а вставать Бумбарашу не хотелось.
Он потянулся за махоркой, закурил, услышал, как под крышей застрекотала сорока. И вдруг, как-то разом, очнулся. Он вспомнил, что до родного села, до Михеева, осталось всего-навсего только десять коротких верст.
Он вскочил, сполоснул голову возле дождевой кадки и снял со стены осколок зеркала.
Лицо свое ему не понравилось. Нос был обветренный, красный, щеки шершавые и заросшие бурой щетиной. Кроме того, под левым глазом еще не разошелся синяк. Это кованым каблуком ему подсадил в темноте отпускной артиллерист, пробиравшийся через головы спящих к двери вагона.
— Морда такая, что волков пугать, — сказал Бумбараш. — А уезжал... провожали... Эх, не то было...
Он утешал себя тем, что приедет домой, выкупается, побреется и наденет синие диагоналевые пиджак и брюки — те, что купил он, когда сватался к Вареньке, как раз перед войной.
По привычке Бумбараш пошарил глазами, не осталось ли в покинутой избе чего-нибудь такого, что могло бы ему пригодиться. Забрал для раскурки лист газетной бумаги, выдернул из кочерги палку и вышел на дорогу.
«Изба, — думал он, — раз. Жениться — два. Лошадь с братом поделить — три. А земля будет. Земли нынче много. Революция».
Занятый своими мыслями, он быстро отсчитывал версты. Меньше чем через два часа он вышел из лесу и остановился перед маленькой плотиной.
На кудрявых холмах, в дымке утреннего тумана, раскинулось село Михеево.
— Будьте здоровы! — приподымая серую папаху, поклонился Бумбараш. — Провожали — плакали. Не виделись долго. Чем-то теперь встретите?
С любопытством осматривал Бумбараш знакомые улицы.
Мост через ручей провалился. Против трактира — новый колодец. У Полуваловых перед избой раскинулся большой палисадник, а сарай и заборы новые... На месте Фенькиной избы осталась одна закопченная труба — значит, погорела.
Акация под церковной оградой, где часто сидел он когда-то с Варенькой, сплошной стеной раздалась вширь.
Бумбараш завернул за угол и остановился. Что такое? Вот он, пожарный сарай. Вот она, изба Курнаковых. Вот он и братнин дом со старой липой под окнами. Однако справа, рядом с братниным домом, ничего не было.
Перед самой войной Бумбараш затеял раздел и начал строиться. Он поставил пятистенный сруб и подвел его уже под крышу. Уходя в солдаты, Бумбараш наказал брату, чтобы тот забил окна, двери, сохранил гвозди, кирпич, стекло и присматривал, чтобы тес не растащили.
А сейчас не только тесу, но и самого сруба на месте не было. Да что там сруба — даже того места! Как провалилось! Все кругом было засажено картошкой.
Бумбараша [покоробило], и, не зная, что делать, он прибавил шагу.
Он распахнул дверь в избу и столкнулся с женой брата — Серафимой. Серафима дико взвизгнула, уронила ведра и отскочила к окну.
— Семен! — пробормотала она. — Господи помилуй! Семен! — И она крепко вцепилась рукой в скалку для теста, точно собираясь Бумбараша оглушить.
Бумбараш попятился к порогу и наткнулся на подоспевшего брата Василия.
— Что это? Постой! Куда прешь? — закричал Василий и схватил Бумбараша за плечи.
Бумбараш рванулся и отшвырнул Василия в угол.
— Чего кидаешься? — сердито спросил он. — Протри глаза тряпкой. Здравствуйте!
— Семен! Вон оно что! — пробормотал, откашливаясь, Василий. — А я, брат, тебя не того... Серафима! — заорал он на оцепеневшую бабу. — Уйми ребят... Что же ты стоишь, как колода! Не видишь, что брат Семен приехал!
— Так тебя разве не убили? — сморщив веснушчатое лицо, плаксивым голосом спросила Серафима и подошла к Бумбарашу обниматься.
— На полвершка промахнулись! — огрызнулся Бумбараш. — Одна орет, другой — за шиворот. Ты бы еще с топором выскочил!
— Нет, ты... не подумай! — сдерживая кашель и терпеливо отыскивая что-то за зеркалом, оправдывался Василий. — Серафима, куда ты письмо задевала? Говорил я тебе — спрячь. Голову оторву, если пропало.
— В комоде оно. От ребят схоронила. А то недавно Мишка квитанцию на лампе сжег... У-у, проклятый! — выругалась она и треснула притихшего мальчишку по затылку.
— Нет, ты не подумай, — торопился Василий. — Тут не то что я... а кто хочешь!.. Мне староста... Как раз под Гаврила прикатил — сам письмо принес. Смотрю — печать казенная. «Что же, — спрашиваю я, — за письмо?» — «А то, что брат твой Семен, царство ему небесное, значит... на поле битвы...»
— Как так на поле битвы! — возмутился Бумбараш. — Быть того не может...
— А вот и может! — протягивая Бумбарашу листок, сердито сказала Серафима. — Да ты полегче хватай! Бумага тонкая — гляди, изорвешь.
И точно: канцелярия 7-й роты 120-го Белгородского полка сообщала о том, что рядовой Семен Бумбараш в ночь на восемнадцатое, мол, убит и похоронен в братской могиле.
— Быть этого не может! — упрямо повторял Бумбараш. — Я — живой.
— Сами видим, что живой, — забирая письмо, всплакнула Серафима. — У меня, как я глянула, в глазах помутилось.
— Избу мою продали? — не глядя на брата, спросил Бумбараш. — Поспешили?
Василий кашлянул и молча развел руками.
— Чего же поспешили? — вскинулась Серафима. — Раз убит, то жди не жди — все равно мертвый. Да и за что продали! Нынче деньги какие? Солома. Гавриле Полувалову и продали. Баню новую он ставил... сарай... Варька-то Гордеева за него замуж вышла. Поплакала, поплакала да и вышла.
Бумбараш быстро отвернулся к окошку и полез в карман за табаком.
— О чем плакала? — помолчав немного, хрипло спросил он сквозь зубы.
— Известно о чем! О тебе плакала... А когда панихиду справляли, то вовсе ревмя ревела.
— Так вы и панихиду по мне отмахали? Весело!
— А то как же, — обидчиво ответила Серафима. — Что мы — хуже людей, что ли? Порядок знаем.
— Вот он где у меня сидит, этот порядок! — показывая себе на шею, вздохнул Бумбараш. И, глянув на свои заплатанные штаны цвета навозной жижи, он спросил: — Костюм мой... пиджак синий... брюки — надо думать, тоже продали.
— Зачем продали, — нехотя ответила Серафима. — Я его к пасхе Василию обкоротила. Да и то сказать... материал — дрянь. Одно слово, что диагональ, а раз постирала — он и вылинял. Говорила я тебе тогда: купи серый костюм, а ты — синий да синий... Вот тебе и синий!
Бумбараш достал пару белья, кусок мыла. Ребятишки с любопытством поглядывали на его сумку.
Он дал им по куску сахару, и они тотчас же молча один за другим повылетали за дверь.
Бумбараш вышел во двор и мимоходом заглянул в сарай. Там вместо знакомого Бурого стояла понурая, вислоухая кобылка.
«А где Бурый?» — хотел было спросить он, но раздумал, махнул рукой и прямо через ограду пошел на спуск к речке.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.