Когда Бумбараш вернулся, то уже пыхтел самовар, шипела на сковородке жирная яичница, в голубой миске подрагивал коровий студень — и стояла большая пузатая бутылка с самогоном.
Изба была прибрана. Серафима приоделась.
Умытые ребятишки весело болтали ногами, усевшись на кровати. И только тот самый Мишка, который сжег квитанцию, как завороженный стоял в углу и не спускал глаз с подвешенной на гвоздь Бумбарашевой сумки.
Вошел причесанный и подпоясанный Василий. Он держал нож и кусок посоленного свиного сала.
Как-никак, а брата нужно было встретить не хуже, чем у людей. И Серафима порядок знала.
В окошки уже заглядывали любопытные. В избу собирались соседи. А так как делить им с Бумбарашем было нечего, то все ему были рады. Да к тому же каждому было интересно, как же братья теперь будут рассчитываться.
— А я смотрю, кто это прет? Да прямо в сени, да прямо в избу, — торопливо рассказывала Серафима. — «Господи, думаю, что за напасть!» Мы и панихиду отслужили, и поминки справили... Мишка недавно нашел где-то за комодом фотографию и спрашивает: «Маменька, кто это?» — «А это, говорю, твой покойный дядя Семен. Ты же, паршивец, весь портрет измуслякал и карандашом исчиркал!»
— Будет тебе крутиться! — сказал жене Василий и взялся за бутылку. — Как, значит, вернулся брат Семен в здравом благополучии, то за это и выпьем. А тому писарю, что бумагу писал, башку расколотить мало. Замутил, замутил... бумаге цена копейка, а теперь сами видите — вон я! Разделывайся как хочешь!
— Бумага казенная, — с беспокойством вставила Серафима. — На бумагу тоже зря валить нечего.
Самогон обжег Бумбарашу горло. Не пил он давно, и хмель быстро ударил ему в голову.
Он отвалил на блюдечко две полные пригоршни сахару и распечатал пачку светлого табаку.
Бабы охнули и зазвенели стаканами. Мужики крякнули и полезли в карманы за бумагой.
В избе стало шумно и дымно.
А тут еще распахнулась дверь, вошел поп с дьячком и прямо с порога рявкнул благодарственный молебен о благополучном Бумбараша возвращении.
— Варька Гордеева мимо окон в лавку пробежала... — раздвигая табуретки и освобождая священнику место, вполголоса сообщила Серафима. — Сама бежит, а глазами на окна зырк... зырк...
— А мне что? — не поворачиваясь, спросил Бумбараш и продолжал слушать рассказ деда Николая — отца Серафимы, который ездил на базар в Семикрутово и видел, как атаман Долгунец разгонял мужской монастырь.
— ...Выстроил, значит, Долгунец монахов в линию и командует: «По порядку номеров рассчитайся!» Они, конечно, монахи, к расчету непривычны, потому что не солдаты... а дело божье. К тому же оробели, стоят и не считаются... «Ах, вон что! Арихметику не знаете? Так я вас сейчас выучу! Васька, тащи сюда ведерко с дегтем!» На что ему этот деготь нужен был — не знаю. Однако как только монахи услыхали, ну, думают, уж конечно, не для чего-либо хорошего. Догадались, что с них надо, и стали выкликаться.
В аккурат сто двадцать человек вышло. Это окромя старых и убогих. Тех он еще раньше взашей гнать велел. «Ну, говорит, Васька, вот тебе славное воинство. Дай ты им по берданке. Да чтобы за три дня они у тебя и штыком, и курком, и бомбою упражнялись. А на четвертый день ударим в бой!»
Те, конечно, как услыхали такое, сразу и псалом царю Давиду затянули — и в ноги. Только двое вышло. Один россошанский — булочника Федотова сын. Морда — как тыква, сапогом волка зашибить может. Он еще, помнится, до монашества квашню с тестом пуда на три мировому судье на голову надел... А другой — тощий такой, лицо господское, видать — не из наших.
Долгунец велит: «А подайте им коней!» Гаврилка как сел, так и конь под ним аж придыхнул. А другой подобрал рясу да как вскочит в седло, чуть только стремян коснулся.
Тогда Долгунец и говорит: «Васька, таких нам надо! Выдай им снаряжение, а рясы пусть не снимают... А вы, божьи молители, — это он на остальных, — поднимайтесь да скачите отсюда куда глаза глядят. Кого на дороге встречу — трогать не буду. А если кого другой раз в монастыре застану — на колокольню загоню и велю прыгать... Васька, вынь часы, сядь у пулемета. И как пройдет три минуты пять секунд — дуй вовсю по тем, кто не ускачет».
А Васька — скаженный такой, проворный, как сатана, — часы вынул да шасть к пулемету.
Так что было-то! Как рванули табуном монахи. До часовни Николы Спаса одним духом домчали и там за угол да врассыпную...
Дед Николай кончил свой рассказ и замолчал. Рассказ Бумбарашу понравился. Монахов Бумбараш и сам недолюбливал. Однако он не мог понять, что же этому Долгунцу надо и за кого он воюет.
— Натуральный разбойник! — объяснил Бумбарашу священник. — Бога нет, совести нет. Белых ему не надо, на красных он в обиде. Разбойник, и повадки все разбойничьи. Заскочил в усадьбу к семикрутовскому управляющему. Обобрал всё, а самого-то с женою, с Дарьей Михайловной, в одном исподнем оставил и говорит: «Изгоняю вас, как господь Адама и Еву из рая. Идите и добывайте в поте лица хлеб свой насущный... Васька, стань у врат, как архангел, и проводи с честью». Васька, конечно, — тьфу, мерзость! — шинель крылами растопырил и машет, и машет, сам поет матерное. В одной руке у него пистолет, в другой — сабля. Ну те, конечно, — что будешь делать? — так в исподнем и пошли.
— У Адама и Евы хоть вид был! — вставил охмелевший дед Николай. — А это же люди в теле. Срамота!
И этот рассказ Бумбарашу понравился, однако он опять-таки не понял, куда этот Долгунец гнет и что ему надо.
Мимо окон рысцой проскакали пятеро всадников. Одёжа, валенки, сабель нет, а за плечами винтовки.
— Это красавинские... — объяснил Бумбарашу священник. — Самоохрана называется. Молодцы парни! И у нас тоже есть. Гаврила Полувалов за главного. К нему, должно, и поехали.
— Руки и ноги им поотрывать, гадам! — неожиданно выкрикнул охмелевший дед Николай. — Ишь что сукины дети затеяли...
— Молчал бы, старый пес!.. — огрызнулся кто-то.
— А что молчать? — поддержал деда щуплый, кривой на один глаз дьячок. — Да и вы тоже, батюшка: говорите, говорите, а к чему это — неизвестно. Наше дело — разводи кадило и звони к обедне. Помилуй, мол, нас, господь. А вы вон что!
Надвигалась ссора. В избе переглянулись. Василий поспешно взялся за бутылку. Звякнули стаканы. Кругом зачихали, закашляли. Разговор оборвался.
— Яшка Курнаков идет, — пробормотала Серафима. — Принесло черта...
Быстро в избу вошел высокий парень в заплатанной голубой рубашке. На нем были потертые галифе, заправленные в сапоги. Смуглое, как у цыгана, лицо его было бритое. Кепка сдвинута на затылок. Левая рука завязана тряпицей.
— Семка! — заговорил он и крепко обнял Бумбараша. — Ах ты, черт бессмертный! А я сижу наверху, крышу перебираю... Варька бежит: «Семен, говорит, вернулся». Я ей: «Что ты, дура!..» Она — креститься! А дрань гнилая как подо мной хряснет, так я на чердак провалился. Мать из избы выскочила... «Что ты, кричит, делаешь! Потолок проломаешь...» Я схватил тряпку, замотал руку да сюда...
— Эк тебя задергало! — сердито сказала Серафима. — Батюшке локтем в ухо заехал. Да не тряси стол-то! Еще самовар опрокинешь...
Священник, и без этого обиженный грубыми словами кривого дьячка, поднялся, перекрестился, и за ним один по одному поднялись и остальные.
Когда изба опустела, Яшка Курнаков схватил Бумбараша за руку и потащил во двор. Мимо огорода прошли они к обрыву над рекой. Там, в копне на лужайке, где еще мальчишками прятались, поедая ворованный горох, остановились они и сели.
© Это произведение перешло в общественное достояние. Произведение написано автором, умершим более семидесяти лет назад, и опубликовано прижизненно, либо посмертно, но с момента публикации также прошло более семидесяти лет. Оно может свободно использоваться любым лицом без чьего-либо согласия или разрешения и без выплаты авторского вознаграждения.