Мигель де Сервантес Сааведра
Хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский
Герцогу де Бе́хар
Маркизу де Хибралеон, графу де Беналькасар и Баньарес, виконту де ла Пуэбла де Алькосер, владетелю городов Капилья, Куриэль и Бургильос.
Полагаясь на добрый прием и уважение, которые Вы, Ваша Светлость, оказываете всякого рода книгам, как принц, столь склонный покровительствовать свободным искусствам, в особенности тем, которые, по своему благородству, не унижаются к служению и выгоде черни, я решил издать «Хитроумного идальго Дон Кихота Ламанчского» под кровом славнейшего имени Вашего Сиятельства и с почтением, которым я обязан высокому Вашему положению, умоляю благосклонно принять его под свое покровительство, чтобы под Вашей сенью, хотя и лишенный того драгоценного украшения изящества и эрудиции, которыми бывают обыкновенно облечены произведения, сочиняемые в домах ученых людей, он мог отважиться предстать безопасно на суд некоторых, которые, не сдерживаясь в пределах своего невежества, имеют обыкновение осуждать чужие труды с большою строгостью и малою справедливостью. Надеюсь, что Вы, Ваша Светлость, в мудрости своей, обратив внимание на мое доброе намерение, не отвергнете скудость столь скромного приношения.
Мигель де Сервантес Сааведра
Пролог
Досужий читатель, ты и без клятв сможешь мне поверить, как мне хочется, чтобы эта книга, дитя моего разума, была самой прекрасной, изящной и умной из всех, какие можно себе представить. Но я не мог нарушить закона природы, по которому каждое существо порождает себе подобное. А потому что же другое мог породить мой бесплодный и невозделанный ум, как не повесть о герое худом, иссохшем, причудливом и полном разнообразных мыслей, никогда и никому еще не приходивших в голову? Ибо может ли быть другим существо, родившееся в тюрьме, где всяческое угнетение находит себе приют и где всяческие звуки скорби избрали себе пристанище? Тишина, мирная местность, ясные небеса, журчанье ручьев, душевное спокойствие — вот что помогает самым бесплодным музам стать плодовитыми и произвести на свет потомство, которое наполняет свет восторгом и удивлением. Бывает, что у отца рождается безобразный и неуклюжий сын, но отеческая любовь накладывает на глаза его повязку, и он не только не замечает недостатков сына, но, более того, считает их признаками ума и изящества и рассказывает о них своим друзьям, как о проявлениях остроумия и тонкости. Я же только кажусь отцом Дон Кихота, а на самом деле я его отчим, и мне не хочется плыть по течению вслед за другими и подобно им умолять тебя, дражайший читатель, почти со слезами на глазах, чтобы ты простил недостатки моего сына или сделал вид, что их не замечаешь; ты ведь ему не родственник и не друг, у тебя в теле своя душа и своя свободная воля не хуже, чем у любого из нас; ты сидишь у себя дома, а дома ты такой же хозяин, как король в своей казне, и ты знаешь, что говорит пословица: «мне, укрывшись своим плащом, с королем совладать нипочем». Все это тебя избавляет и освобождает от всякого лицеприятия и обязательств, и ты можешь говорить об этой истории все, что тебе вздумается, не боясь, что тебя осудят, если ты о ней отзовешься дурно, или наградят, если ты ее похвалишь.
Мне хотелось бы только предложить ее твоему вниманию в чистом и голом виде, не украшенную ни прологом, ни бесконечной цепью привычных сонетов, эпиграмм и похвальных слов, которые принято помещать в начале книги. Ибо должен тебе сказать, что много я положил труда, сочиняя эту книгу, но всего труднее было мне написать предисловие, которое ты сейчас читаешь. Много раз брался я за перо, чтобы написать его, и бросал, так как не знал, что писать. И вот однажды, когда я сидел в нерешительности перед листом бумаги, с пером за ухом, положив локоть на стол и подперши рукой щеку, пришел ко мне невзначай один мой приятель, человек остроумный и рассудительный, и, увидев, что я пребываю в задумчивости, спросил меня, в чем дело. Я объяснил ему и сказал, что обдумываю пролог к истории Дон Кихота, и это так меня затрудняет, что мне не хочется его писать и еще менее издавать в свет повесть о подвигах столь благородного рыцаря.
— Да как же вы хотите, чтобы меня не смущал приговор древнего законодателя, зовущегося публикой, когда он увидит, что после стольких лет, которые я проспал в тиши забвения, я вдруг снова появляюсь, обремененный годами, и приношу ему произведение, сухое, как ковыль, бедное воображением, лишенное стиля, скудное по мысли, далекое от всякой учености и эрудиции, без выносок на полях и примечаний в конце, когда я знаю, что теперь все книги, даже вымышленные и светские, переполнены изречениями Аристотеля, Платона и всей своры философов, в силу чего восхищенные читатели считают авторов этих сочинений людьми начитанными, образованными и красноречивыми? А что бывает, когда они цитируют Священное писание! Право, их можно тогда принять за самого́ святого Фому или других учителей церкви, и при этом они так тонко соблюдают приличия, что, изобразив на одной странице какого-нибудь распутного любовника, на другой они тотчас же преподносят вам христианское наставленьице, слушать и читать которое одна утеха и удовольствие. Всего этого нет в моей книге, ибо нечего мне выносить на поля, нечего помещать в конце в примечаниях, и я даже не знаю, каким авторам я следовал в своей повести, так что в начале книги я не в состоянии по принятому обычаю привести список имен в алфавитном порядке, начиная с Аристотеля и кончая Ксенофонтом, Зоилом и Зевксисом, без всякого внимания к тому, что один из них был просто злым болтуном, а другой — художником. А кроме того, в начале моей книги не будет сонетов, по крайней мере, сонетов, сочиненных герцогами, маркизами, графами, епископами, дамами или знаменитейшими поэтами. Правда, если бы я попросил двух-трех из моих друзей мастеров, они, конечно, написали бы для меня сонеты, и притом такие, что с ними не сравнились бы стихи именитейших поэтов Испании. Одним словом, сеньор и друг мой, — продолжал я, — я решил, что сеньор Дон Кихот останется погребенным в ламанчских архивах до тех пор, пока небо не пошлет ему того автора, который придаст ему все недостающие ему украшения; я же по недостатку таланта и малообразованности считаю себя не способным сделать это; к тому же, я по природе бездельник и лентяй и не расположен разыскивать авторов и просить их сказать то, что я сам отлично могу сказать и без их помощи. Вот почему вы застали меня в смущении и глубокой задумчивости: все, что я вам только что рассказал, является достаточной к тому причиной.
Выслушав меня, мой приятель хлопнул себя по лбу и, разразившись громким смехом, сказал:
— Ей-Богу, братец, только теперь рассеялось заблуждение, в котором я пребывал в течение всего нашего долгого знакомства: я всегда считал вас человеком и умным и рассудительным во всех ваших поступках. Но теперь я вижу, что вы от этого далеки, как небо от земли. Возможно ли, чтобы обстоятельства, столь незначительные и легко исправимые, были в силах смутить и поставить в тупик ваш зрелый разум, привыкший побеждать и преодолевать куда большие затруднения? Честное слово, причиной этому не недостаток уменья, а излишек лености и вялости мысли. Хотите, я вам докажу, что говорю правду? В таком случае слушайте меня внимательно, и вы увидите, что в одно мгновение ока я уничтожу все ваши затруднения и устраню все препятствия, которые, как вы утверждаете, смущают вас и лишают смелости издать в свет историю вашего знаменитого Дон Кихота, этого светоча и зерцала всего странствующего рыцарства.
— Ну, расскажите, — ответил я, выслушав его слова, — каким образом собираетесь вы заполнить пучину моего страха и прояснить хаос моего смущения?
В ответ на это он произнес:
— Прежде всего, вас останавливает то, что для начала книги у вас не хватает сонетов, эпиграмм и хвалебных слов, сочиненных особами важными и титулованными? Этой беде вы легко можете помочь, взяв на себя труд сочинить их лично, а потом вы их окрестите и наградите какими угодно именами, приписав их хотя бы пресвитеру Иоанну Индийскому или императору Трапезундскому, о которых, я знаю, сохранились сведения, что они были знаменитыми поэтами; а если они поэтами не были и найдутся какие-нибудь педанты и бакалавры, которые станут язвить вас исподтишка и шипеть, что это неправда, то вы все это и в грош не ставьте: ведь если даже они уличат вас во лжи, все равно вам не отрубят руки, которая это написала.
Что же касается цитирования на полях тех книг и авторов, из которых вы позаимствовали для вашей повести сентенции и изречения, то сделайте вот что: вставьте кстати какие-нибудь сентенции или поговорки, которые вы знаете наизусть или, по крайней мере, можете отыскать без особых хлопот; так, например, заговорив о свободе и рабстве, процитируйте:
Non bene pro toto libertas venditur auro 1,
и тут же на полях отметьте, что это слова Горация или кого-то там другого. Заговорив о могуществе смерти, немедленно же строчите:
Pallida mors aequo pulsat pede pauperum tabernas,
Regumque turres 2.
Зайдет ли речь о том, что Господь велел нам питать к врагам любовь и дружбу, сейчас же хватайтесь за священное писание, и тут вы можете не без блеска процитировать слова не более и не менее как самого Господа Бога: Ego autem dico vobis: diligite inimicos vestros 3. Если заговорите о дурных помышлениях, вспомните Евангелие: De corde exeunt cogitations malae 4, если о непостоянстве друзей — у вас под рукой Катон со своим двустишием:
Dones eris felix, multos nemerabis amicos,
Tempora si fuerint nubila, solus eris 5.
Благодаря таким и тому подобным цитатам, вы прослывете великим латинистом, а в наше время это звание и почетно и весьма прибыльно.
Что же касается примечаний в конце книги, то вы преспокойно можете сделать так: если в вашей повести говорится о каком-нибудь великане, то назовите его Голиафом — вам это ничего не будет стоить, а между тем у вас уже готово увесистое примечание в следующем роде: «Великан Голиас, или Голиаф, был филистимлянином, коего пастух Давид поразил камнем из пращи в Теребинтской долине, как об этом рассказывается в Книге Царств» (и укажите главу, разыскав ее).
Далее, чтобы показать себя человеком сведущим в светских науках и великим космографом, постарайтесь, чтобы в вашей повести упоминалась река Тахо, — и вот вам еще одно великолепное примечание: «Река Тахо получила свое прозвище от имени одного из королей Испании: она берет свое начало в таком-то месте и умирает в море-океане, лобзая стены славного города Лиссабона; полагают, что в ней имеется золотой песок», и т.д. Если вам придется описывать воров, я сообщу вам историю Кака, которую я знаю наизусть, если блудниц — епископ Мондоньедский предоставит вам своих Ламий, Лаис и Флор, и ссылка на него заслужит вам всеобщее уважение. Если вам случится заговорить о жестоких женщинах — Овидий предложит вам свою Медею, если о волшебницах и колдуньях — Гомер укажет вам на Калипсо, а Вергилий на Цирцею, если о храбрых полководцах — Юлий Цезарь предложит вам самого себя в своих Записках, а Плутарх даст вам тысячу Александров. Заговорите вы о любви — с помощью крупицы знания тосканского языка вы отыщите Леона Еврея, который отсыплет вам полную меру. А если не угодно вам разгуливать по чужим странам, так у вас найдется и дома сочинение Фонсеки «О божественной любви», в котором заключено все, что на эту тему может быть написано: ни вы, ни самый тонкий знаток не пожелают большего. Итак, постарайтесь только в вашей повести упомянуть эти имена и коснуться перечисленных мною произведений, а составление заметок и примечаний я возьму на себя и — клянусь вам — заполню все поля вашей книги и испишу, по крайней мере, четыре листа в конце ее.
Перейдем теперь к списку различных авторов, приводимому в других книгах и недостающему вашей. Тут средство очень простое, вам следует только найти книгу, в которой перечислены все авторы от A до Z, как вы выражаетесь, и этот алфавитный список вы поместите в вашей книге; и хотя бы яснее ясного был обман, беды никакой не будет, ибо у вас нет никакой необходимости заимствовать у этих авторов; а может быть, и найдутся такие простаки, которые поверят, что в вашей простодушной и бесхитростной повести вы все эти сочинения использовали. И если даже длинный список авторов ни на что другое вам не пригодится, он все же сразу придаст вашей книге значительность, — тем более, что никто не станет проверять следовали ли вы этим авторам или не следовали, ибо никому до этого нет никакого дела. Но скажу больше: если я правильно понимаю, ваша повесть нисколько не нуждается в прикрасах, которых, по вашим словам, ей недостает, ибо она — обличение рыцарских романов, о которых никогда не упоминал Аристотель, ничего не говорил св. Василий и не имел никакого представления Цицерон. Ее вымышленные нелепости не имеют ничего общего с точными требованиями истины и наблюдениями астрологии: геометрические измерения столь же мало для нее существенны, как и опровержение аргументов, коими пользуется риторика, ей незачем проповедовать, смешивая дела человеческие с делами божественными, — а подобного смешения должен остерегаться всякий разумный христианин. Единственное, чем вы должны воспользоваться в вашем произведении, — это подражанием, ибо, чем совершеннее будет подражание, тем лучше окажется ваша повесть. И раз ваше сочинение направлено лишь к тому, чтобы уничтожить влияние и значение, которыми обладают в мире среди непросвещенной публики рыцарские романы, то не к чему вам выпрашивать у философов — изречений, у Священного писания — назиданий, у поэтов — сказок, у риторов — речей и у святых — чудес; постарайтесь только, чтобы слова ваши были понятными, выразительными, пристойными, хорошо расположенными и чтобы ваша речь лилась звучными и стройными периодами; пусть везде, где это доступно и возможно, проявляется ваш замысел; излагайте понятно ваши мысли, не запутывая и не затемняя их. Постарайтесь также и о том, чтобы при чтении вашей повести меланхолик рассмеялся, весельчак стал еще веселее, простак не соскучился, умник восхитился вашей изобретательностью, чтобы человек серьезный не презрел ее, а благоразумный не отказал ей в своей похвале. Одним словом, не теряйте из виду вашей цели: разрушить шаткую громаду этих рыцарских романов, которые многие ненавидят, но еще больше людей восхваляет; и если вы этого достигнете, вы достигнете уже немалого.
В глубоком молчании выслушал я речь моего приятеля, и так запечатлелись в моей памяти его слова, что я без возражений признал их справедливыми и решил составить из них мой пролог. Прочитав его, любезный читатель, ты увидишь, как умен мой приятель и как повезло мне, что в трудную минуту я нашел такого советчика; а кроме того, ты почувствуешь облегчение, увидя, что я предлагаю тебе историю знаменитого Дон Кихота Ламанчского без всяких прикрас и околичностей; а все жители Монтьельской округи и поныне говорят, что такого целомудренного любовника и храброго рыцаря с давних пор не бывало в их краях. Я не хочу преувеличивать своих заслуг, знакомя тебя с таким выдающимся и почтенным рыцарем; но мне хотелось бы, чтобы ты поблагодарил меня за знакомство с знаменитым его оруженосцем Санчо Пансой, ибо думается мне, что в нем одном сосредоточены все достоинства оруженосцев, описания которых разбросаны в беспорядочной груде вздорных рыцарских романов. И на этом пусть пошлет тебе Бог здоровье и меня пусть не забудет. Vale 6.
На книгу о Дон Кихоте Ламанчском
Урганда Неуловимая
Если ты решила, кни- (га),
Путь направить к тем, кто зна- (ет),
Там тебе дурак не ска- (жет),
Что ты пальцы ставишь кри- (во).
Если же тебе приспи- (чит)
Даться в руки остоло- (пам),
Так они тебе в два сче- (та)
Разлетятся пальцем в не- (бо),
А меж тем все ногти б съе- (ли),
Чтоб явить свою уче- (ность).
Нам показывает о- (пыт):
Кто под добрым станет дре- (вом),
Доброй осенится те- (нью);
Ты же в Бехаре откро- (ешь)
Древо царственного ко- (рня),
На котором принцы зре- (ют),
И процвел меж ними ге- (рцог),
Досторавный Алекса- (ндру);
Стань же в тень его: уда- (ча)
Покровительствует сме- (лым).
Доблестного дворяни- (на)
Ты расскажешь приключе- (нья)
И как суетное чте- (нье)
Голову ему вскружи- (ло).
Дамы, рыцари, турни- (ры)
Завладели им насто- (лько),
Что, воспламенясь любо- (вью),
Как Неистовый Орла- (ндо),
Он стяжал могучей дла- (нью)
Дульсинею из Тобо- (со).
Показных иерогли- (фов)
Не печатай слишком гу- (сто):
У кого одни фигу- (ры),
Остается с чистым жи- (ром).
Кто в введенье тих и сми- (рен),
Про того не скажут лю- (ди):
«Экий Альваро де Лу- (на),
Экий Ганнибал наше- (лся)
Иль король Франциск в нево- (ле),
Сетующий на Форту- (ну)!»
Раз уж небу не уго- (дно),
Чтоб была ты столь же хи- (трой),
Как арап Хуан Лати- (но),
То латынь оставь в поко- (е).
Знай, где тонко, там и рве- (тся);
Брось античные цита- (ты);
А иначе, зубы ска- (ля),
Тот, кто видит, в чем тут шту- (ка),
Скажет, наклоняясь к у- (ху):
«Что ты мне очки втира- (ешь)?»
Не пускайся в описа- (нья),
Не влезай в чужие жи- (зни),
Ибо то, что шевели- (тся),
Надо обходить пода- (льше);
Также принято по ша- (пке)
Бить того, кто остросло- (вит);
Лучше уж спали ты бро- (ви),
Чтоб добиться доброй сла- (вы),
Ибо тот, кто пишет вра- (ки),
Вечной податью обло- (жен).
Помни, что весьма неле- (по)
Обладать стеклянной кры- (шей)
И хватать с земли булы- (ги)
Чтобы их кидать в сосе- (да).
Человек, умом степе- (нный),
В сочиненьях, им сложе- (нных),
Ноги ставит осторо- (жно);
Тот же, кто плодит бума- (гу),
Чтобы веселить куха- (рок),
Пишет через пень-коло- (ду).
Амадис Галльский
Дон Кихоту Ламанчскому
Сонет
Ты, чья судьба мою изобразила,
Когда, вдали от цели заповедной,
Я жил, отвержен, над Стремниной Бедной,
Где всех восторгов скорбная могила;
О ты, кого несякнущая жила
Соленых слез поила влагой бледной
И, жестяной, серебряной и медной
Лишив красы, земля с земли кормила, —
Живи, уверен в том, что век за веком
Или дотоль, пока в четвертом небе
Торопит коней Феб золоторунный,
Ты будешь слыть бесстрашным человеком,
Твоей отчизны будет первый жребий,
Твой мудрый автор — выше всех в подлунной!
Дон Бельянис Греческий
Дон Кихоту Ламанчскому
Сонет
Я бил, пронзал, крушил, вещал и деял,
Как ни один воитель во вселенной;
Я был искусный, смелый и надменный,
Тьму отомстил неправд, тьму тем развеял.
Я подвигами гром в веках посеял;
Я был поклонник верный и смиренный;
Мне в великане мнился карл презренный,
И честь в боях я, как никто, лелеял.
От счастья к счастью шла моя дорога,
И, взят за чуб, за мной тащился, плача,
Сопротивляющийся лысый Случай.
Но хоть и выше месячного рога
Вознесена была моя удача,
Тебе завидую, Кихот могучий.
Сеньора Ориана
Дульсинее Тобосской
Сонет
Когда б могла, для вашего покоя,
Свой Мирафлорес пышный не жалея,
Сменить твоим Тобосо, Дульсинея,
А Лондон — деревенской простотою,
Когда б могла я, телом и душою
В тебя преобразившись, чудодея
Идальго увидать, что, честь лелея,
Весь увлечен чудовищной борьбою,
Когда б от Амадиса честь спасла я,
Как ты обереглась от Дон Кихота,
В ком дерзости нельзя сыскать и тени,
В меня бы зависть не вселилась злая,
К веселью вместо слез была б охота,
И я за радость не платила б пени.
Гандалин,
оруженосец Амадиса Галльского,
Санчо Пансе,
оруженосцу Дон Кихота
Сонет
Привет тебе, муж славный, кем вожатый —
Судьба и счастье — так руководили,
Что званием почетным наградили,
И ты пошел путем как завсегдатай.
Теперь выходит, что и серп с лопатой
Искусству бранному не повредили;
На простоты основываясь силе,
Мной будет обличен гордец богатый.
Завидно имя, ослик благонравный,
Завидны сумки, что, нужду предвидя,
Ты набивал с прилежностью законной.
Привет еще раз, Санчо, муж столь славный,
Что лишь тебе испанский наш Овидий
Почтенье выражает бускороной.
Доносо, поэт перемешанного стиля,
Санчо Пансе и Росинанту
Санчо Пансе
Санчо я — оружено- (сец)
Дон Кихота господи- (на).
Ноги по пыли пусти- (лись),
Чтоб пожить разумно до- (ма).
Вильядьего сделал то (же),
Видя мудрости зако- (ны)
В благовременном ухо- (де),
Как нас учит «Селести- (на»),
Прямо божеская кни- (га),
Не такой она будь го- (лой).
Росинанту
Росинант я преслову- (тый),
Правнук славного Бабье- (ки),
И за тощее за те- (ло)
Дон Кихоту отдан в слу- (ги).
Как скакун, меня нет ху- (же),
Но зато и крупной ры- (сью)
От меня овсу не скры- (ться).
Ласарильо сам почу- (ял),
Как солому я подсу- (нул),
Чтоб вино слепого вы- (пить).
Неистовый Роланд
Дон Кихоту Ламанчскому
Сонет
Хоть ты не пэр, тебе не будет пары,
Из сотни пэров ты бы мог быть пэром;
Где ты — нет места равным кавалерам,
Непобедим ты, как твои удары.
Роланд я, о Кихот, что в виде кары
За страсть к Анджелике на море сером
Свою отвагу нес любви примером,
Ее ж забвенья не коснулись чары.
Я у тебя не отнимаю лавра.
Из подвигов та честь проистекает,
Хоть ты, как я, и потерял свой разум,
Но ты мне равен, победивши мавра
И скифа дикого, — для них равняет
Любовь нас горькая обоих разом.
Рыцарь Феба
Дон Кихоту Ламанчскому
Сонет
Моей наложит ваша шпага пятна,
Испанский Феб, утонченный вельможа,
И с вашею моя рука не схожа:
Ты — луч в стране, где солнце беззакатно.
Империи я презрел; хоть приятно
Востока подношенье, но негоже
Не бросить все и не воспрянуть с ложа,
Коль Кларидьяны лик зовет обратно.
Я предан ей, как редкостному чуду,
И, разлученный, так воспламенился,
Что потряслися адовы державы!
И Дон Кихот прославился повсюду:
В веках чрез Дульсинею утвердился,
Она же чрез него достигла славы.
Солисдан
Дон Кихоту Ламанчскому
Сонет
Хотя безлепиц рой, а их немало,
Во тьме ваш разум, Дон Кихот, оставил,
Но человеком низким, грубых правил
Вас никогда молва не признавала.
Дела вам будут вместо трибунала:
Тот в памяти себя навек прославил,
Кто исправленье зла за цель поставил,
Хотя бы плоть от подлых и страдала.
И если Дульсинея, ваша дама,
Пред вами оказалася неправой
И чувств ее не стали вы виновник,
Утешьтесь мыслью средь такого срама,
Что Санчо Панса дрянью был лукавой:
Туп он, крута она, вы — не любовник.
Диалог
между Бабьекой и Росинантом
Сонет
Б. Как, Росинант почтенный, вам живется?
Р. Да так, что не видна работе смена!
Б. А как насчет соломы там и сена?
Р. Охапки получить не удается.
Б. Ну, полноте, сеньор, так не ведется:
Вы, как осел, браните сюзерена.
Р. Он сам — осел, ослиное колено.
Вот полюбуйтесь-ка: в любви клянется!
Б. А что? Любовь глупа? Р. Ума немного.
Б. Философ стали вы! Р. Так, с голодовки.
Б. На Пансу жалуйтесь. Р. А выйдет что же?
Кого тревожить жалобами, — Бога,
Когда хозяин и дворецкий ловкий
На Росинанта, как одры, похожи?
1
«Ни за какую цену не следует продавать свободу» или «Свобода дороже любого золота» (лат.).2
Бледная смерть равно стучится как в лачуги бедняков, так и в дворцы королей (лат.).3
Я же говорю вам: возлюбите врагов ваших (лат.).4
Из сердца исходят дурные помыслы (лат.).5
Счастлив покуда ты — много друзей у тебя, а наступят ненастные дни — окажешься ты одинок (лат.).6
Прощай, будь здоров (лат.).